Известен ряд состояний человеческой психики, которые также спонтанны и также не воспроизводимы по желанию экспериментатора. Таково, например, состояние творческого вдохновения, которое не может быть воспроизведено экспериментально, но отрицать реальность которого едва ли возможно. Правда, свидетельств таких состояний куда меньше, чем свидетельств проявления эниофеноменов. Таковы же экстатические состояния. В ряде наук, таких, например, как история и этнография, сообщения свидетелей рассматриваются как утверждения, равнозначные научным фактам. Полевые дневники этнографов, представляющие собой запись очевидца, расцениваются в науке как собрание фактов, которые возможно в дальнейшем обобщить и классифицировать. В исторической науке мемуары, записи летописей и хроник также рассматриваются в качестве научных фактов. Какие, например, у нас есть основания считать, что Людовик XVI действительно был казнен 21 января 1793 г.? Только документы той эпохи и записи очевидцев этого события. Исходя из формальной логики, у нас столько же оснований верить этим записям и этим очевидцам, как другим записям и другим очевидцам, присутствовавшим, например, при спонтанной левитации, когда человек, «утратив» силу тяжести, поднимался вдруг в воздух. А такие свидетельства наблюдения и записи, причем достаточно авторитетные, имеются.

Тем не менее, в одном случае свидетельствам очевидцев наука верит, в других считает почему-то вымыслом. Не связано ли это различие с общей психологической установкой по отношению к знанию, имеющему ущербный статус околонаучного? Должна ли эта установка, предубеждение, предрассудок приниматься в расчет при формировании общих методологических критериев познания, а не частных критериев физики, химии и др., которым надлежит быть едиными безотносительно к дисциплине? Если свидетельства очевидцев признаются достаточными для возведения сообщения в ранг научного факта в одной дисциплине, то этот принцип должен соблюдаться по отношению и к другой. Если же этот принцип отрицается для одной области знания, он не может иметь силы и для другой.

По методологии изучения эниофеноменов имеется уже, хотя и не очень обширная, но серьезная литература. Имеются также публикации, посвященные описанию аппаратуры и научного оборудования, позволяющего фиксировать и изучать эти феномены. Отчасти это традиционное медицинское и биологическое оборудование, отчасти сконструированное специально для этих целей.

Более многочисленны работы теоретического плана. Авторы их ставят своей задачей создание либо единой теории, объясняющей все эниологические явления, либо создание частных теорий, имеющих дело с отдельными явлениями: психокинезом, ясновидением и т.д. Поскольку задача эта непомерно сложная, нередко за нее берутся люди, не причастные к науке. Теоретические построения некоторых из них способствуют компрометации работ, ведущихся в этом направлении, гораздо в большей степени, чем любая критика, исходящая от научного сообщества. Это не исключает доброй воли и рвения самих авторов подобных работ, равно как и нередко маниакальной приверженности собственным концепциям. В чем заключаются, в основном, попытки создания концепции как теории, объясняющей эниофеномены? В двух словах, они могут быть описаны как попытки примирить факты и теорию. В качестве факта берутся научно обоснованные наблюдения, подтверждающие наличие феноменов. Теория — современные научные положения о времени, пространстве и психических потенциях человека. Если исходить из того, что первое, действительно, факт, уместно, очевидно, было бы вспомнить слова известного физиолога Клода Бернара, сказанные им в прошлом веке: «Когда попадается факт, противоречащий господствующей теории, нужно признать факт и отвергнуть теорию».

Можно, конечно, поступить и противоположным образом, что значительно легче, если помнить, кто стоит за фактом и что стоит за теорией.

Стремясь найти выход из противоречия факта и теории, авторы отечественных концепции, пытающихся объяснить аномальные явления, стараются пересмотреть сегодняшние научные представления о времени и пространстве. Если, однако, абстрагироваться от несовершенства этих попыток, нужно, очевидно, признать, что эти области наших научных представлении все еще далеки от полноты.

Безусловно, наивно было бы полагать, будто пересмотр имеющихся концепции возможен по требованию приведения их в соответствие с результатами экспериментов в области эниофеноменов. Логичнее ожидать другого — общий процесс расширения наших представлений об этих предметах, равно как и накопленные данные и все более строгие опыты в области эниофеноменов, приведут к возникновению зоны взаимного контакта. Иными словами, более полное знание об этих феноменах будет вписываться в более полное представление науки о времени, пространстве и психической природе человека. Но все это, естественно, при условии реальности и доказуемости самих эниофеноменов, с чем читатель ознакомится в завершающей части монографии.