Неприятие научным сообществом околонаучной, девиантной дисциплины в ситуации, когда (как в Эниологии) имеются достаточные данные для серьезного отношения к этой области знаний, представляет собой более или менее устойчивую модель поведения отдельных ортодоксально настроенных элитарных групп ученых.

Удивляет высокомерие некоторых ученых по отношению к истории собственной науки, поразительна самоуверенность, с которой они считают, что ошибки, допущенные когда-то и кем-то в оценке полноты теорий, оказавшихся в конечном счете далеко не полными, не могут быть повторены. Ведь даже очень старые обвинения и даже слова, их выражающие, — те же самые, что и ныне: Лейбниц, возмущенный теорией всемирного тяготения Ньютона, упрекал его в допущении в физику «мистического дальнодействия» (слова из обихода современных критиков парапсихологии).

В свое время научное сообщество подобным образом реагировало на появление дисциплин, не имевших еще статуса принадлежности к науке и также только претендовавших на него. Таким объектом отторжения многие десятилетия была, как мы уже отмечали, антропология. Социология, возникшая в начале прошлого века, обрела права гражданства в науке (первую кафедру в Чикагском университете) только через шестьдесят лет. Причем все эти годы были заполнены отрицанием и критикой социологии, исходившими от научного сообщества (отсюда и всей общественности), отрицавшего право этой дисциплины на то, чтобы считаться научной.

А как там с графологией? Стоит ли тратить время на разговоры о графологии, «лженаучной теории» — как лаконично охарактеризовала ее Большая Советская Энциклопедия? Стоит. Тем более что кибернетика, генетика, психотехника в свое время тоже походя награждались подобными звонкими пощечинами — аттестациями (Л. Боров. По следам сенсаций. Молодая гвардия. 1966. С. 136).

Научное общество, вернее, научные элиты, говорящие от его имени, видимо, в какой-то степени искренни в этой позиции отторжения. Это так же вне сомнения, как и то, что искренность эта и убежденность имеют свою экономическую и психологическую, но не совсем достойную мотивацию. «Человек, — писал Ф.М. Достоевский в своих «Записных книжках », — весьма часто принадлежит известному роду убеждений вовсе не потому, что разделяет их, а потому, что принадлежать к ним красиво, дает мундир, положение в свете, зачастую даже доходы».

В 1887 г. ТЛ. Эдисон предсказывал, что если самолеты и будут изобретены, то, в лучшем случае, они будут игрушкой. «Все данные современной науки указывают на то, что никаких возможных сочетаний известных веществ, известных типов машин, известных форм энергии не позволяют построить аппарат, практически пригодный для длительного полета человека в космосе». Эти слова принадлежат известному американскому астроному Саймону Нъюкому, доказавшему в 1903 г. абсолютную невозможность пилотируемого полета [210].

Сопротивление новому в науке — тема многочисленных науковедческих исследований. Трудно назвать научную теорию, концепцию или открытие, имевшее большую значимость, которые не были бы встречены в штыки научным сообществом. Так была встречена эволюционная теория Дарвина. Эволюционные концепции существовали и до Дарвина, в работах Р. Чемберса, А. Уоллеса и других исследователей. Но что характерно — концепции эти игнорировались наукой и относились целиком к числу околонаучных.

К.Э. Циолковский отрицал достоверность и доказуемость теории относительности Эйнштейна и, тем более, ее практическое значение. Резерфорд иронизировал в 1933 г. по поводу перспектив овладения ядерной энергии. А. Эйнштейн публично заявил, что не верит в возможность использования человечеством атомной энергии в ближайшие столетия. Между тем первая атомная бомба была взорвана через 10 лет. Академик П. Капица в 1940 г. утверждал, что использование внутриатомных сил в ближайшее десятилетие невозможно. И.В. Курчатову и его соратникам пришлось выдержать бурную атаку скептиков, вопреки ученому мнению которых была создана у нас первая атомная электростанция [211].

Говоря об этих хорошо известных примерах отторжения наукой знания и концепций, считавшихся околонаучными, до того как они получили статус научности, мы не подчеркиваем, что подобная критика и крайнее отрицание со стороны научного(особенно академического) сообщества является более и менее закономерным этапом становления любой новой дисциплины, этапом, предшествующим вхождению в разряд научных. Само собой, из этого не следует, будто этап отторжения является свидетельством непременного последующего признания и обретения научного статуса. Суждения посредством аналогий, весьма уязвимое в истории, в истории науки столь же уязвимо.

Но мы видим, что применение тех или иных нормативных критериев для того, чтобы отделить научные знания от околонаучного, не позволяет сделать этого достаточно обоснованно. Следует оговорить, однако, что критерии эти вообще приложимы далеко не ко всем эниофеноменам. Не все психические состояния, сопровождающие данные феномены, по своей природе воспроизводимы в лабораторных исследованиях. Некоторые из них спонтанны, обусловлены факторами и зависимостями, нам не известными. Другие могут проявляться в экстремальных ситуациях, когда налицо, например, реальная угроза жизни человека или его близких. Могут ли эти явления быть возведены в ранг научных фактов на основании только свидетельств очевидцев?